Кстати, кто-нибудь, интересно, помнит, откуда идет слово Мумуары? Боюсь, уже почти никто. А ведь это "старая" Турандот у Вахтангова с Осеневым, Этушем, Лановым, Борисовой. Оттуда же и "Вася высочество"... Похоже, словечки эти остались только в памяти старых московских театралов, коих в сети по пальцам пересчитать можно. Грустно...
**Из прошлогоднего дневника.
Мысли вслух**
25 октября, суббота, утро
Вот интересно. До недавних пор огромное количество понятий было в моем подсознании выпихнуто в область виртуальной реальности. Точнее было бы сказать, что все, не встречавшееся в повседневной жизни, для меня существовало только как книжная информация. Этакий эффект Фомы...
Первый раз я с этим столкнулась летом 96-го, когда Михал Владимыч привел к нам в гости князя Трубецкого. Мишку я к тому времени знала тысячу лет. Я многократно слышала, что Вова Трубецкой учился с Мишкой и Женей на одном курсе, что он – прямой потомок и наследник титула, что Мишка оброс густой шерстью комплексов по поводу собственной беспородности и дико перед Вовой прогибался. Вова одним из первых свалил в Штаты, от него доходили редкие весточки, главным образом о бытовых сложностях и кочевании с места на место, но Женьку эти вещи интересовали мало, а для меня были пустым звуком.
И тут в начале августа звонит Козлище и сообщает, что Вова в Москве и он намерен притащить его на Женькин День Варенья. Со мной случился ступор, потом мы впали в бурую деятельность. По моим книжным представлениям к приезду князиньки надо было подготовиться по полной программе. Женька шустрил по совсем другим причинам – он умудрился пригласить на этот день двух одноклассниц и не хотел ударить в грязь лицом. Что мы там наготовили, я не помню, но дым стоял коромыслом. Детей, к счастью, забрал дед, так что резвились мы допоздна. Вова на меня не произвел впечатления ну просто никакого. Он был аристократически флегматичен, я бы даже сказала, вял, называл Мишку Микки и демонстрировал, как он от всего устал. А моя несчастная крыша с трудом удерживалась, чтобы не съехать, потому что титул «князь Трубецкой» ну никак не клеился к этому рыхлеющему «ботанику», повернутому на химии.
Мои мозги застряли на эпохе декабристов и мостик от блестящего офицера Сергея Петровича к прохимиченному Владимиру Сергеевичу наотрез отказывался выстраиваться. И в то же время в голове неотвязно стучало «Не может быть. В реальной жизни князей не существует. Это из книжки. Такого не бывает.». Как я от всего этого не свихнулась – не знаю. Человек был рядом, ел, пил, пытался приволокнуться за кем-то из дамочек, а моя несчастная башка наотрез отказывалась осознать, что он существует на самом деле.
Год с небольшим спустя аналогичное ощущение настигло меня в Канаде. Мы два года делали эмиграцию, собирались к отъезду, но куда мы едем, что это за страна – я совершенно не представляла. Какая-то абстрактная информация пролетала сквозь мозги навылет. То, что Ниагарский водопад находится в Канаде, мы с подругой Маришей осознали, например, летом 97-го, когда мне до отъезда оставался месяц, а ей чуть меньше года. Про Канаду было известно, что там есть Торонто и Монреаль. В Монреале было Экспо-67. Это я запомнила еще с детства. Мне стукнуло два года, когда родительские разработки попали на советский стенд этого самого Экспо. Потом их статью напечатали в каком-то американском журнале. Родители говорили про Экспо без конца. Естественно, их самих никто туда не пустил, но работа была опубликована, и для мамы с папой и всех ребят из лаборатории это было громадное событие. Потом даже пришел какой-то инвалютный гонорар. Единственный раз в жизни мама с папой отоварились в «Березке» - маме досталась бордовая шерстяная кофточка из тонкого джерси, папе – вожделенная китайская ручка с золотым пером (в те годы китайское еще значило – качественное), а мне – пластмассовая брошь в виде распускающегося бутона розы на тонком стебельке. Точнее, таких розочек было несколько. Я себя чувствовала невероятно богатой и счастливой. И когда в детском саду друзья попросили поделиться, я отказать не могла – хотелось, чтобы всем досталось по кусочку этого счастья. Дома родители быстро обнаружили пропажу и потребовали, чтобы я забрала все розочки назад. Я пыталась объяснить, что это нечестно, что подарки назад не отбирают – предки были неумолимы. Ситуация выбора между родительским гневом и потерей дружбы для меня оказалась непосильной, родители были страшнее. Что-то из розочек мне удалось вернуть, что-то кануло навсегда, а детсадовская дружба распалась, тем более, что из садика меня вскоре забрали.
Вообще, тема подарков всю жизнь была моим камнем преткновения во взаимоотношениях с родителями. Мне никогда не было интересно обладание вещами само по себе. Книги существовали для того, чтобы их давать читать, ручки, карандаши, заколки и прочая девчачья дребедень – чтобы раздавать подружкам, и вообще удовольствие делиться не шло ни в какое сравнение с удовольствием иметь вещь. Причем в моей системе ценностей легкая «поношенность» предмета только придавала ему большую ценность, потому что я его как бы отождествляла с собой. Речь не идет, конечно, о глубоком б/у. Но прочитанная мной книга или чуть-чуть попробованные тени для глаз, отданные просто потому, что подружке захотелось именно этого и именно сейчас, как бы имели уже в себе кусочек меня, отдавая их, я отдавала и свою радость, свое удовольствие. Через предметы материальные я пыталась делиться нематериальным – счастьем, теплом, ощущением, что мы все друг другу родные. Грустно, но родители этого не понимали. Для них предметы олицетворяли прежде всего вложенные в них деньги, которые давались тяжело. Поэтому мне всегда страшно попадало, если я раздавала что-то дороже авторучки. Мне даже запрещали приводить в дом друзей, потому что было известно, что Сережа, например, начнет что-нибудь выпрашивать, а я отдам. Я недавно с ужасом прочитала с родительских записях обо мне : «Мама, можно Сережа придет? Он ничего не будет выносить.» Родители записали эту фразу как символ моей сознательности, а я помню, как после очередной головомойки и родительских назиданий Сережка был ко мне допущен (мне было 3 года, а ему 6) и как я помогала ему потщательнее запрятать какую-то дребедень типа кукольного утюга, который он, естественно, выцыганил, и который я ему радостно отдала. В тот момент мне было абсолютно ясно, что если попросили – надо дать, а раз родители против, придется от них скрывать...
25 октября, суббота, после обеда
Елки-палки, насколько же мы по молодости бываем глупые и не видим дальше собственного носа. Поговорила сейчас с Валей и столько всего всколыхнулось из давнего, невозможно давнего. Да-а , наши мальчики уже входят в полосу «кризиса середины жизни». Мальчики, у кого только недавно на щеках золотился персиковый пушок, которые багровели и каменели каждую минуту сами не знали, что делать с собой, с бессовестными хохочущими девчонками, с взрослой мучительной жизнью, которая внезапно навалилась и захлестнула... «Как замечательно плохо мне было тогда! ©»
А ведь первый раз я услышала знаменательную фразу, что пора подводить итоги и мало что удалось совершить, на майские восемьдесят первого года. От моего замечательного, на всю жизнь любимого Евгения Михайловича, «Фриши». Фриша преподавал нам Русский язык и литературу. И в свои 37 казался мне 16-летней глубоким стариком.
Я только сейчас поняла, ЧТО именно он дал нам, что в нас воспитывал и за что так страшно расплатился. В конце чугунной брежневской эпохи он учил нас вере, осторожно и исподволь приводил к Богу. Отсюда и прогулки в Донском, и литературные вечера, бесконечно далекие от школьной программы. Отсюда и блоковский спектакль, на котором мы, естественно, играли «Двенадцать», но кроме этого читали и многое другое и это другое было – о Боге... За эту программу бездарная и насквозь иделогизированная директриса Барсучиха выжила его из школы с таким треском, что Е.М., провалявшись несколько месяцев с прободной язвой, ушел в районный дом пионеров вести театральный кружок и в школу вернулся только в разгар перестройки... Он и сейчас преподает в Пироговсой школе, ведет театральную студию, наследницу той нашей, первой. А ведь нам уже 24! Вот ведь, через год будем четвертьвековой юбилей справлять...
Так вот, весной 81-го Е.М. совершил еще один революционный поступок – повез нас отмечать Пасху в Псковско-Печерскую лавру. То есть, официально это называлось турпоездкой в Псков. Они с Валентиной Борисовной взяли наши два девятых класса и увезли на все майские праздники. По-моему, мало кто из нас тогда понял, в чем именно была суть той поездки, считалось, что это турне по пушкинским местам. Но на самом деле Михайловское с Тригорским занимали место достаточно скромное, а вот истинной целью были Лавра и Изборск. До сих пор помню – дело к вечеру, поле под Изборском, крутые холмы сбегают к шоссейке. Мы, ежась от пронизывающего ветра, спускаемся от крепости к дороге. На полной скорости подкатывает новенькая белая «Волга», из нее выходить водитель... красавец-архиерей в полном облачении, даже в клобуке. И шепот - это настоятель Лавры. Бам-с – это внутри меня с лязгом падает железный занавес, эта часть жизни мне запрещена, я не имею права ее воспринимать, допускать к сознанию. Что было дальше, куда он пошел – не помню. Говорили ли мы с ним? На следующий день та же история в Лавре. Проходим надвратную башню, вокруг цветы, писанки, крашеные яйца – и Ольгин шепот над ухом «Ну конечно, позавчера же Пасха была»... и я уже ничего не вижу и не воспринимаю. Черная стена между мной и окружающим.
А на следующий день – пушкинские места и день рождения Е.М. Мы выходим из сумрачного подъезда на яркое псковское солнышко и Е.М. потерянно говорит «А ведь мне 37 стукнуло. Пушкинский возраст. Пора подводить итоги, а ничего так и не сделано.» И наши девочки кидаются наперебой утешать и успокаивать, а потом мы всю дорогу орем дурацкую песню про овечку, потерявшую на мосту хвост, а вечером пьем газировку за импровизированным «столом» и кто-то под гитару поет что-то замечательное и очень грустное.
Да, так вот, про виртуальную реальность. После переезда в Канаду я долгое время просыпалась с совершенно дурацким чувством радости «Неужели я в Америке!?» Америка была для меня таинственной землей из романов Фенимора Купера и имела примерно такое же право на существование, как Атлантида или Страна Литературных Героев из радиопередач нашего детства. Поэтому возможность попасть на эту землю, прилететь на банальном, вполне материальном самолете, была по осуществимости сопоставима с уэллсовскими путешествиями во времени. Поэтому когда я по утру осознавала, что мы уже на другом конце света, а вокруг – Америка, реальная, живая, населенная вполне дружелюбными людьми, отнюдь не рвущимися снять с нас скальп, я ощущала себя примерно так же, как если бы перенеслась в любимый приключенческий роман. Это было чудо, сказка, которая внезапно стала не просто былью, а обыденностью.
И в третий раз со мной случилось то же самое. Это было когда я окончательно и бесповоротно пришла в церковь. (О том, как это все-таки случилось, - попозже расскажу). Осознать присутствие в моей жизни храмов, церковной жизни и всего, что с этим связано, было не так сложно. Гораздо труднее было свыкнуться с тем, что духовенство действительно существует. В моем травмированном подсознании священники, монахи, епископы существовали исключительно на правах литературных персонажей. Они были вполне уместны на страницах Достоевского, Толстого, Лескова, но из моих повседневных реалий выпадали напрочь. То есть, священника во время богослужения я еще воспринимала. Зато в прочее время я к нему не могла приблизиться и на пушечный выстрел. Когда Григорий Борисыч первый раз предложил мне пойти поговорить с владыкой Сергием после Литургии, я просто шарахнулась в сторону, даже не в силах что-либо произнести. По степени правдоподобия такое общение могло для меня сравниться только с беседой с кардиналом Ришелье, пожалуй. Да и то, с Ришелье мне, наверное, было бы проще – его я давно знала.
Окружающим такие мои выверты были совершенно непонятны, а я в тех редких случаях, когда все же отваживалась на разговор, ощущала себя перенесенной в какую-то иную историческую эпоху.
С отцом Александром стало проще – он оказался очень легким в общении, с ним очень быстро становилось просто и спокойно. Хотя когда он пришел к нам, чтобы освятить квартиру, и остался пить чай, меня снова затрясло. До сих пор все общение происходило «на его территории», к которой я за много месяцев привыкла и разобралась, как себя вести. В моем же доме священник оказался впервые. Получается, что в знакомых ситуациях на помощь приходят наработанные стереотипы поведения и ты становишься естественным и непосредственным, потому что не надо думать как встать, что сказать и все в таком духе. А вот если ситуация возникла впервые, столько сил уходит на то, чтобы правильно выстроить линию поведения, мама дорогая! Как же везет тем, кто абсолютно естественен от природы и не заморачивается подобными глупостями ни в каких ситуациях... А у меня еще гвоздем засела в мозгах «психотравма» от зарубежников, где все роли во всех ситуациях жестко прописаны, лексика детерминирована и все в таком роде. Отец Александр даже смеялся: «Хорошая, - говорит, - у зарубежников выучка. Здорово они вас там натренировали!» Это когда я посетовала, что совершенно не знаю, как с ним здороваться. У меня уже на уровне рефлекса засело под благословение подходить, а в наше церкви так никто не делает. И батюшка, чтобы людей не смущать, здоровается с ними так, как им проще – здрасте-здрасте, за руку и так далее. Вот я и сказала, что меня все это с толку сбивает и светски здороваться никак не получается. Он посмеялся, а потом и говорит, что вообще-то именно с благословением и правильно. Так что мы с тех пор с ним здороваемся – прощаемся как положено.
А вообще забавно, как какие-то вещи, понятия совершенно неожиданно становятся в жизни знаковыми. Так меня с детства преследовало слово «Монреаль», монреальский павильон на ВДНХ вызывал какие-то непонятные, но очень волнующие ощущения. И вот пожалуйста, живем мы в Монреале, гулять ходим в тот самый парк, в котором 35 лет назад было Экспо, а ведь в 67-м такое никому и в голову придти не могло.
Впрочем, точно так же в пятнадцать лет, когда я бредила пушкинистикой и Серебряным веком, мне в самом бредовом сне не могло присниться, что мои дети окажутся потомками огромного количества моих тогдашних кумиров. Что благодаря нашему с Женей браку я рожу сыновей, которые окажутся правнуками Блока и Ахматовой, а среди прочих предков будут числиться Семеновы-Тян-Шанские и Бланки, Гроты и Стивенсоны, Римские-Корсаковы и Бенуа, Менделеевы и Бекетовы... Даже с самим Александром Сергеевичем мои пацаны оказались в родстве, ибо Женя умудрился докопаться до Ганнибаловских и Гончаровских корней. Думала ли я, бродя в 78-м по лицейским коридорам, что когда-нибудь приведу в это же здание своих детей и скажу «Смотрите, здесь учились по меньшей мере десяток ваших прадедов», а в учебнике русского языка они будут читать про очередного прадедушку, академика Грота? Нет, такое не могло пригрезиться даже в кошмаре, поскольку ЭТИ люди принадлежали истории и литературе, то есть, были эфемерны, а моя жизнь была сугубо материальна.
29 октября, среда
Ну вот, два дня проревела как ненормальная, а из-за чего, спрашивается? Какой малости было достаточно, чтобы вся моя носорожья шкура, старательно наращиваемая последние четверть века, облезла клочьями, а?
Все началось в субботу вечером. Наша дружная компашка собралась к часам семи, затеяв на ночь глядя варить плов. Митек, явно не одобрив столь небогоугодного занятия, удрал ко Всенощной, чтобы вернуться как раз к моменту раздачи вкуснющей еды. Ну, естественно, под плов мы выпили немножко, потом еще немножко, потом еще... Часов в десять позвонил батюшка, напомнил честной компании, чтобы не забыли перевести часы на зимнее время, и велел через полчасика расходиться спать. Между делом мне попало, что ребенок был слишком легко одет. Никакие отговорки по поводу того, что у него терморегуляция другая и он сам решает, когда свитер надевать, не действовали.
- Я посмотрел в алтаре, у него руки холодные. – сказал отец Александр. – Обязательно завтра наденьте на ребенка свитер, я проверю.
Через полчасика мы заловили по мобильнику Игорька, который шел из церкви пешком, и уговорили забежать на минуточку.... Минуточка кончилась в три часа ночи.
Гости откочевали восвояси, дети мгновенно рухнули в койку, я тоже. Утром тяжелую голову посетила жуткая мысль – дети что-то лопали до конца гулянки, а ведь Митька собирался причащаться! Надо сказать, что до церкви мы с детищами добрались все-таки вовремя и ребенок помчался каяться, что ел после полуночи. До Причастия его не допустили...
После Литургии, при всем желании, сразу удрать домой мы не могли. Официальной темой субботней вечеринки числилась разработка программы Воскресной школы, так что надо было отчитаться перед батюшкой. Отец Александр задержался наверху, мы уже все съели и выпили в буфете, а он все не шел. Я по-тихому смылась в библиотеку, но взять ничего не успела – пришел Леша звать на «разбор полетов»: «Ведро скипидара с патефонными иголками нас дожидается, а батюшка серди-и-итый!»
Ну что тут скажешь- головопорку мы получили кардинальную...Батюшка метал громы и молнии, причем попало нам не за пьянку и всяческое безобразие, а исключительно за то, что бессовестные взрослые сорвали детям весь режим (в пострадавших числились мои дети и Лешин с Катей Гришка), а дети должны ложиться спать вовремя. А мы, пятеро великовозрастных идиотов, сидели и были абсолютно счастливы. В конце концов, когда гнев утих и нас простили, отец Александр поинтересовался, чего это нам так хорошо. «Так родители-то далеко (а у кое-кого их и вообще нет), кто еще, кроме Вас, мозги прочистит? Тем более, когда за дело.» - это Леша. А я в этот момент внезапно почувствовала себя в безопасности. Удивительное дело, нам, седым и старым, все равно нужен кто-то, кто говорит «Я за тебя отвечаю», кто устанавливает границы и не дает тебе их нарушить. И будь тебе 30, 40 или 50 – неважно. Просто ты на свете не один, есть кто-то, кто о тебе беспокоится, кому не безразлично, правильно ли ты поступаешь, и не замерз ли твой ребенок...
А когда вечером отец Александр по телефону поинтересовался, как себя чувствует Митька и не разошлась ли у него простуда, а то батюшка волнуется, что у ребенка утром был заложен нос – я не выдержала и проревела два дня кряду...
Опять среда, 29-е
Зря я все-таки на работу свою «наезжаю». Такого душеполезного места мне больше нигде не найти, я думаю. Во всяком случае, смирение вырабатывать она помогает ну просто замечательно. И ведь прогресс наметился. Когда по весне JF не по делу накатил, как я переживала, обидно было – сил нет. Доказывать что-то пыталась, спорить – а зачем? Все равно бесполезно, а душе вред.
Зато сегодня, когда Рашелюшка на меня «наехала» за свои собственные проколы, все было тихо и мирно. Выслушала я спокойненько претензии, что Нара, Нэнси и я всю работу развалили, поблагодарила за науку и восвояси убралась. Не доказывать же, что когда нас наняли, компания уже лежала в руинах. И что наша даже не вина, а беда в том, что втроем мы так и не сумели эти руины разгрести. И когда мы пытались добиваться от отделов соблюдения ими же самими утвержденных внутренних инструкций, менеджеры бежали к Рашели и убеждали ее, что вот именно сегодня сложившаяся обстановка требует действий в обход инструкции. А она соглашалась и разрешала. Деньги за продукцию – вот главное, а от проблем с качеством как-нибудь отовремся.
Сколько раз мы за этот год поднимали вопрос, что так больше нельзя. Что фирма все больше и больше напоминает лоскутное одеяло, потому что проблемы не решаются кардинально, а пришивается очередная заплатка «в порядке исключения». Рашель предпочитала ничего не слышать. Да и ситуация, когда никто вокруг не знает, как надо действовать и все нити сосредоточены в ее руках – тоже грела. Семь лет она была царицей и богиней, единолично вершила все дела и ни разу, ни одному человеку, не отказала в «праве на отклонение». А теперь верховное руководство сменилось, рашелюшкины действия были признаны волюнтаристскими и не соответствующими стандартам качества, и она начала выкручиваться, спасая свое положение.
Так что я с большой радостью нынче узнала, что это мы втроем, оказывается, создали систему «заплаток», постоянно что-то разрешали «как исключение», и что так больше жить нельзя. И что она лично нам больше так работать не позволит... На будущей неделе она должна устроить нам по этому поводу митинг – интересно, что на нем прозвучит?