Двадцать лет, молоденькая дурочка, которой так не хватает в жизни тепла. Которая на многое, ... на все готова, лишь бы любили, лишь бы показывали, что любят. Ах, вечеринки, голова хмельная, и так хочется - хочется - хочется, чтобы приласкали, чтобы тебя приняли просто за то, что ты есть...
А потом - головой в подушку. Вой - не вой, все! Произошло. И как жить дальше, как в глаза смотреть им - чистым, честным? Стенка, тупик.Тогда я потеряла их, всех. Нет, мы еще доучивались бок о бок. И говорили о чем-то. Но то, прежнее - пропало. Я не смела встать рядом с ними... И потом, несколько лет спустя, оказавшись в Ясеневе у знакомого дома, я так и не посмела позвонить. Было отвратительно, тошно, хоть волком вой, но я сама закрыла для себя дверь в ту жизнь... И помощи ни у кого из них просить не смела.Тогда я не сумела бы это сформулировать, но почувствовала очень хорошо - как грех ставит нас вне жизни. И как затягивает в свою вихревую воронку ледяная обжигающая радость греха.А как жить дальше? Исправить - невозможно, искупить - немыслимо, остается выбросить все из головы и - живи как живется. Губы только сжать покрепче, зубы сцепить - и - "Стоять, Зорька!" И простояла три года, не любя себя и выбрасывая из головы все. Я не жалею ни о чем, как пела бессмертная Эдит Пиаф!
И влюбилась, как последняя дурочка. Потеряла голову, ловила каждое слово, предупреждала каждое желание. Даже регулярные семейные скандалы умудрялась пропускать мимо ушей - у меня же был ОН. А он, твердивший год подряд "Танюша - это святое", научивший меня любить и ценить себя и не циклиться на ерунде... Он женился на другой барышне, успевшей раньше всех забеременеть от него и пообещавшей сорвать защиту кандидатской, если он на ней не женится.В тот день, когда он сообщил мне о предстоящей свадьбе, я пришла домой, выпила водки и пролежала до утра на полу в своей комнате, гоняя по кругу розенбаумовскую "Пусть осень не кончается". Спасибо, родителям хватило чуткости дня три не приставать с расспросами. Потом не вытерпели, больше всего маму волновало, спала я с ним или нет. Естественно, я сказала, что - нет, и она удивлялась, чего же я так убиваюсь. А я прекрасно знала, что сказать да - у меня язык не повернется, ибо за этим последует что-то невообразимое. Дня через три черная пелена стала потихоньку спадать с глаз, но как жить дальше - я не знала. Я не могла найти себе места, руки до локтей покрылись кровавой коркой, и я физически чувствовала, как болит, разрываясь на части, душа. Наш завлаб Стасик, не в силах смотреть на это безобразие, притащил мне упаковку Супрастина. Помнится, один раз я прогуливалась перед ГЗ МГУ, прикидывая, с какого этажа ловчее прыгать. В другой раз - примеривалась к поезду на "Парк Культуры - кольцевая". Только последствия показались больно неаппетитными, так что эти приятные мысли я оставила.Острота боли потихоньку ушла, но у меня все время было чувство, что от меня осталась одна оболочка. Руки, ноги, глаза, волосы - все те же, а внутри пустота. Все, что раньше переполняло, выплескивалось через край, теперь спрессовалось в один черный, острый, обугленный комок, и только в глубине тихонько теплилась искра... Я перестала ощущать себя частью жизни, так, сторонним наблюдателем. Во внешнем мире что-то происходило, люди куда-то стремились, совершали какие-то поступки, а я смотрела на все это сквозь толстенный слой воды и не слышала звуков, не видела красок, не чувствовала запахов.
В таком оглушенном состоянии я вышла замуж за Игоря. Зачем мне это нужно было, почему рядом оказался этот абсолютно чужой человек? Тогда я над этими вопросами сильно не задумывалась. Все шло само собой, очевидно, во всей этой круговерти был некий неведомый мне смысл. Тем более, что за некоторое время до того отец сказал: "Выходи замуж, неважно за кого, и уходи из дома. Больше терпеть ваши конфликты сил никаких нет." У мамы по новой открылась онкология, она проводила по несколько месяцев в больницах, а дома, изнемогая от ужаса, выплескивала это все на наши с отцом головы. В свои 24 года я ни на что не имела права - пойти в гости, купить какую-то тряпочку на собственную зарплату - на все надо было спрашивать маминого разрешения. И если мама считала, что в субботу я должна стирать, а не идти к Марише в гости, то просить о переносе стирки на воскресенье было немыслимой дерзостью, чреватой скандалом. О том, чтобы поехать в отпуск без родительского сопровождения, тоже мечтать не приходилось. Самое главное, что, внешне подчиняясь этим правилам, я строила свою жизнь втайне, тщательно маскируя и оберегая свое настоящее Я. Наверняка, оно было безобразно и перекошено. Мне всегда казалось, что физическая любовь - это самое малое, что я могу дать, что это не стоит ни гроша. Только вот никому не было интересно, как я умею любить, как я хочу создавать тепло, строить свой дом. И главное - я хотела ребенка. С 18 лет это преследовало меня - я страстно мечтала о малыше, мечтала кормить его, купать, пеленать, играть с ним, возить в колясочке.
Игорь о детях не сильно задумывался, зато ему была нужна я, он настаивал, чтобы мы жили отдельно, а мне... Мне тогда все было равно. В свадебное путешествие мы поехали в Ленинград. И как-то между делом Игорь поинтересовался, крещеная ли я, удивился, что нет и спросил, а почему бы мне не креститься. И с этого мгновения поездка превратилась в паломничество. Впервые за все эти годы человек, имевший на меня права, мой муж, сказал - ты можешь ходить в церковь. Казанский собор, Лавра, множество каких-то других церквей - я не помню, было ли в этой поездке что-то другое? Мной завладела одна единственная мысль - я могу, мне необходимо креститься, пока мы не вернулись в Москву. Здесь Питер, я ничем не поврежу родителям, и вообще я чувствовала себя если не освободившейся от родительского давления, то, по крайней мере, сильно удалившейся от него. Главным камнем преткновения стала исповедь. Я просто не могла себе представить, что я способна через такое пройти. Страшно, мерзко, противно, чуть ли не неприлично... Одна мысль об этом внушала ужас. И вот в один прекрасный день мы шли по Крюкову каналу, и добрались до Большого Никольского Морского собора. Храм, где отпевали Ахматову - уже это звучало для меня символично. Объявление на дверях гласило, что в этом храме крестят без исповеди. Пока Игорь разглядывал иконостас, я кинулась к свечному столику - выяснять, что и как. Бабуля у столика кивнула - вон, батюшка идет - с ним и договаривайся. Расхрабрившись, я бросилась батюшке наперерез - я хочу креститься, что мне надо делать? Довольно молодой батюшка с сомнением покосился - а Вы в Бога-то веруете? Верую, верую - в глубине души я боялась, что он спросит еще что-нибудь. Собственно, и на вопрос-то его по честному надо было бы ответить - не знаю, но у меня в тот момент ощущение было - если меня немедленно не крестят, жить дальше не смогу. Видимо, он это понял. "Приходите завтра, натощак, купите крестик и делайте все, что вам скажут."Какое это было число? Этого уже никто не скажет. По моим расчетам выходит - 13 или 14 июля, аккурат после Петра и Павла.
Нас было человек 7 - 8, от нескольких месяцев до примерно сорока лет. До самого конца я простояла в счастливом столбняке и пришла в себя только во время Причастия. Тогда я еще совершенно была не в состоянии осознать, что именно со мной произошло. Только мысленно твердила: "Я сделала ЭТО!"В Москве все покатилось своим чередом. Мама с Игорем ужиться не смогла, мы уехали к бабушке. К тому времени бабы Зины уже не было в живых, баба Галя получила однокомнатную квартиру в Строгино, приютила нас на диванчике в кухне и была страшно счастлива, узнав, что я наконец крестилась. Мама очень тяжело переживала наш уход, потом отношения потихоньку начали выравниваться и однажды вечером, в кафе-мороженом, я ей все-таки призналась, что крестилась. Вопреки моим ожиданиям, мама отреагировала довольно спокойно: "М-да? Только отцу не говори." И она как-то странно посмотрела на меня. Что-то почудилось мне в этом взгляде. Словно она отчасти завидовала, что я сумела переступить через запреты и сделать то, к чему звала душа. Похоже, не все так просто было в том, давнем, крике. Не только страх за отцовскую работу, но и отчаяние, что она сама уже настолько запугана страной, партией, политической системой, что никогда ей не переступить эту черту, не выйти из сумрака на яркий солнечный свет.
Первое время мы с Игорем пытались воцерковляться. Купили молитвослов, ездили периодически на Сокол к вечерне во Всехсвятское, бабуля повесила дома родительскую икону святой Екатерины. Но что-то мешало. Точнее, я даже знаю - что. Это был 89-й год. Стало можно и народ валом хлынул в церкви. Шли все - и верующие, и не верующие, те, кто без этого жить не мог и те, для кого церковь стала данью моде. А у меня еще с пионерско-комсомольских времен остался ужас перед любым массовым действом. Я в принципе не могла "быть как все". Любые попытки запихнуть меня в какие-то общие рамки заканчивались протестом, эпатажем. Я начинала из шкурки вон лезть, лишь бы не показалось, что я совершаю что-то из стадного чувства. Так получилось и в этот раз. Мысль о том, что про меня могут подумать, что я иду в церковь ради моды (хотя кто мог так думать, да и зачем?) накрепко отвратила меня от посещений храма. Зачем мне внешние проявления, когда Бог у меня в душе?
Дальше пошло "все чудесатее и чудесатее". Игорь запил, сначала потихоньку, потом все сильнее и сильнее. Он на глазах терял человеческий облик, превращаясь во что-то невообразимое. Уже к обеду разговаривать с ним становилось очень трудно, к вечеру он совершенно терял представление о реальности, а по ночам терзал меня бредом ревности или еще чем похуже. В декабре он пытался покончить с собой, выбросившись с балкона. Помню ужас, с которым я стаскивала его с перил...
Первого января мы ловили чертей. Бабушка была в гостях у подруги, Игорь сидел на ее диване всклокоченный, тыкал пальцем в темные углы и кричал: "Ну видишь, видишь? Так и кишат... Вон опять полезли!" Я лежала с температурой, ни до каких чертей мне дела не было, а он растормошил бабушкину игольницу и начал во все оконные и дверные рамы распихивать иголки - заграждать проход нечистой силе. С трудом мы дожили до второго числа, потом приехала бабушка и приняла единственно мудрое решение. За долгую жизнь она насмотрелась всякого, алкогольными психозами мой родимый дедушка семью тоже баловал, так что план действий был понятен. Бабушка зажгла церковную свечу, вручила Игорю и велела обойти всю квартиру, не пропустив ни единого угла. А сама налила в чашку крещенской воды и ходила за ним следом, кропя направо и налево. Когда ритуал был закончен, Игорек успокоился, а я поняла, что вот так, похоже, и сходят с ума.К марту супруг довел суточную дозу потребления до 0.75, а я поняла - все. Так жить нельзя.
Финал наступил Восьмого марта. С утра пораньше мы должны были отправляться в Подольск поздравлять его маму, чтобы вечером заехать к моим родителям. Я на секундочку зазевалась, а когда пошла надевать пальто, то обнаружила родного мужа храпящим в тулупе и валенках лежа поперек комнаты. Первые признаки жизни это сокровище начало подавать часам к семи вечера. Когда же он сумел слегка "завертикалиться", то обнаружил себя стоящим на лестничной площадке с чемоданом в руках и напутствием никогда больше на моем жизненном пути не попадаться. Бабушка, как обычно, была у подруги на Арбате. Я боялась, что если останусь в Строгинской квартире, Игорь начнет рваться назад, поэтому не нашла ничего лучшего, как поехать к родителям. Не знаю уж, о чем они до этих пор догадывались, но мое сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Честно говоря, я понадеялась, что родители сумеют оградить меня от дражайшей половины. Не тут-то было. Через десять минут после моего приезда позвонил Игорек, мама выслушала его заплетающуюся тираду о том, как он жить без меня не может и вот-вот замерзнет в чистом строгинском поле на полпути к электричке и ... разрешила ему приехать. "Я не хочу, чтобы на нашей совести был труп", - заявила она.
Игорек вернулся, клялся и божился, что завязывает навсегда, мама уговаривала его оставить. По-моему, ее настолько пугала мысль о моем возможном разводе, что она была готова терпеть любого зятя в надежде сделать из него человека. Естественно, ни о каком новом отъезде к бабушке речи уже не шло. Игорек продержался почти полтора месяца, ходил злой и мрачный, но к водке не прикасался. Меня уже воротило с души от одного его вида, но! Игорю было поставлено условие - его оставляют до первой рюмки. Поэтому пока этой рюмки не случилось, я себя чувствовала не вправе снова выгнать из дому. Между делом выяснилось, что мой супруг в довершение всего страдает шизофренией, что детей он иметь тоже не может... Так что когда в середине апреля на свадьбе "лепшего кореша" Игорь Николаевич вновь упился до положения риз, изгнание его состоялось окончательно и бесповоротно. Потом, правда, ушло много времени на развод, выцарапывание обратно всякого имущества, которое он за время нашего недолгого брака втихую поперетаскал от моих родителей к своей маме. Но это уже были так, приятные хлопоты.
В ту же примерно пору мы с Женей наконец увидели друг друга. Работали мы вместе уже три года, у него своих проблем хватало выше крыши, семья рушилась, в общем, весело. Долго ли, коротко ли, но все потихоньку утряслось. Старые браки распались, мы весело и радостно поженились, родился Митька, и не смотря ни на что у меня все время оставалось чувство, что я живу не всей душой. Водная толща, три года назад отделившая меня от мира, стала тоньше, но до конца так и не исчезла. Я любила мужа, тетешкала сынулю и мучилась от того, что так и не могу до конца к ним приблизиться. Все чувства, все ощущения "горели в полнакала".
Когда Митюхе исполнилось полгода, умерла мама. Это было в страшном голодном и холодном декабре 91-го. В последние месяцы жизни у нее начались странные мозговые явления. Иногда она говорила, что мой сынуля отбирает у нее жизнь (она слегла за сутки до его рождения, слегла, чтобы в последующие полгода уже почти не вставать).Митюшка родился слабенький, недоношенный и полузадушившийся пуповиной. Папа с Женей первый месяц помогли мне, потом у них отпуска кончились и я осталась на целые дни одна с грудным младенцем, лежачей мамой, магазинами, в которых надо было ухватить хоть какую-то еду или отоварить в многочасовой очереди талоны, и сама вся шитая-перешитая после "удачных" родов. Мужики приходили вечером, что-то готовили, стирали пеленки и камнем падали в кровать. А утро у них начиналось в пять часов, когда надо было бежать на молочную кухню за кефирчиком для Митьки и выстаивать трехчасовую очередь в гастрономе за литром молока.Чаще всего я таскали Митьку за собой по магазинам, но иногда его приходилось оставлять дома спящим, и тогда я терзалась жуткой тревогой, потому что воображала всякие ужасы - мало ли что маме придет в голову?
Когда мама умерла, я долго не могла свыкнуться с этим. Хотя все у нас было так непросто, я очень любила ее, жалела, да и она любила меня. Просто жизнь дурацкая настолько ее изломала, что она не умела без оговорок, прямо и щедро, дарить свою любовь. Похороны, девять дней - все это слилось в один черный кошмар. Последние мамины дни у нас постоянно сидела тетя Галя - мамина подруга. Когда молоденький участковый врач сказал, что надо в любой момент быть готовым ко всему, тетя Галя уговаривала маму позвать священника, благо до церкви рукой подать - в ту пору уже отстроили храм Троицы в Конькове. Мама в ужасе отказалась.
Несмотря на это, в день похорон тетя Галя заказала заочную панихиду, а в крематории раздала всем, а нас много было, человек пятьдесят, - церковные свечи. И когда окруженный огоньками гроб медленно поплыл вниз, я сама чуть не ринулась вслед за ним. Женя удержал, обнял и тихонько увел в автобус...
Очнулась я седьмого января. То есть, и все прочие дни я что-то делала, готовила, мыла, стирала, убирала, принимала соболезнования, но душой оставалась там, в старом Донском крематории. И вдруг, после обеда, наливая Катюшке, Жениной дочке, вишневый компот, я взглянула на экран телевизора и словно проснулась. Показывали репортаж из Израиля, храм Рождества Христова. Оператор с камерой спускался вниз, в пещеру, перед ним раскрывались двери и вместе с этими дверями я чувствовала, как потихоньку "раскрываюсь" и я. Тогда я это ощутила как маленький, робкий шажок вперед, к выздоровлению.
Потом было еще много всего. И вторая страшная кризисная зима, когда Жене практически перестали платить зарплату, а я вновь была беременна. От нас ушел отец, его второй брак принес много сложностей и взаимных "непоняток". Женя нашел новую работу, пропадал по полмесяца в командировках. Родился Костик, умерла бабушка, Катерина переживала переходный возраст, осложнились отношения с родней... В общем, скучно не было. А потом мы почувствовали, что надо уезжать, поскольку воспитывать мальчишек в новой России мы не можем. Началась иммиграционная эпопея. Документы-деньги-интервью-следующие документы-следующие деньги - этот кошмарный вихрь продолжался два года, слизывая последние краски с окружающего пейзажа и оставляя четкую черно-белую графику. В тот период жизни я себе напоминала торпеду - холодную, железную, серо-стальную, неуклонно идущую к намеченной цели. Я научилась тому, чего сроду была не в состоянии делать - разговаривать с тетеньками в ЖЭКах так, что они давали справки, а не отсылали "на потом", небрежно давать взятки и поить участкового милиционера шотландским виски. У нас была цель и достичь ее нужно было по возможности законными средствами...
Потом был уже совершенный кошмар перед отъездом, когда квартира уже продана, а паспорта еще не получены. И мы кружили по Москве, врозь с детьми и багажом, ночуя то в одном, то в другом месте, иногда обретая то детей, то багажные коробки, то все разом. Это был уже чистой воды Кафка, длившийся шесть недель кряду. А в один прекрасный день я снова очнулась и увидела, что мы сидим в просторном зале, за громадным окном медленно и неторопливо едет самолет, а мы пьем по очереди молоко из литрового пакета, грызем печенье и нам просто хорошо. Где-то далеко позади остались всхлипывающие родные, багаж благополучно уплыл на погрузку, а мы спокойно сидим в нейтралке между "еще" и "уже" и лучше этого ощущения ничего на свете нет.
Мне страшно жалко наших родителей, все их поколение. Дурацкая жизнь проехалась по ним катком, вытравливая нормальные человеческие чувства и подгоняя всех под один серый стандарт. Счастливы те, кому довелось душевно, духовно вырваться из этого кошмара, увидеть мир красочным, полным звуков и запахов. И чем виноваты те, кто с детства видел вокруг себя одну казенщину, для кого слова милосердие, жалость, снисхождение - лексика из несуществующей, отмененной жизни? Разве можно обижаться, что тебя мало любили те, кто так и не научился любить самих себя? Мне действительно жаль их, тех, кто так и не сумел понять, как это здорово - любить просто так. Не за что-то, не вопреки, а просто - любить. И делиться радостью, солнцем, счастьем. Кто так и не почувствовал, что дети - это не пятерки в дневнике и не удовлетворенное родительское самолюбие, что ребенок живет свою жизнь, а не воплощает несостоявшиеся родительские мечты...Господи, не дай нам исковеркать души наших детей!