Завела я этот журнал главным образом для того, чтобы выкладывать всякую писанину, не подходящую для основного сайта. Так что начнем, пожалуй, потихоньку. "Встольных" текстов у меня накопилось уже штук несколько... В общем, поехали.
Мумуары. Часть первая.
Родилась я в середине 60-х годов. Наверное, по тем временам наша семья была достаточно типичной, похожей на многие другие семьи. Мама с папой - простые советские мэнээсы, жили в коммуналке с бабушками и пожилой соседкой, ничего особенного.
Став взрослой, я всегда поражалась, что могло связать вместе моих родителей - настолько разными были семьи их родителей, настолько несопоставимыми были их жизненные ценности.Папина родня - мелкие местечковые ремесленники, сапожники, с головой ринувшиеся в Революцию, отдавшие ей все - здоровье, жизни, своих детей и получившие к старости солидные посты в партийном аппарате, ЦК-овские пенсии и возможность иметь из-под прилавка любой дефицит в неограниченных количествах и по мизерным ценам. Главными авторитетами для них всю жизнь были Владимир Ильич с Иосифом Виссарионычем, а основным человеческим достоинством - умение устраиваться в жизни и обрастать полезными связями. Один из первых вопросов, который задавался нам на нечастых родственных встречах, - "Ну, что новенького достали?" - заставлял судорожно передергиваться маму, а следом за ней и меня.
Как определить мамину родню, я, право слово, затрудняюсь. Один из маминых прадедов, Яков Яковлевич, был известным московским кондитером, сдавал в наем залы для балов и свадеб, при этом не чужд был и благотворительности - с бедняков не только не брал платы, но и выставлял от себя свадебное угощение. Понятное дело, при таком подходе больших капиталов он не скопил, в мироедах не числился, потому и в Революцию сильно не пострадал. Он всю жизнь до самозабвения любил жену Домникию Гавриловну и сына. Впрочем, Константин Николаевич был ему вовсе не сыном, а пасынком. Судя по семейным легендам, их общее прошлое было чрезвычайно романтично. Батюшка Домникии Гавриловны, польский шляхтич, за участие в одном из восстаний середины 19 века был сослан в Сибирь с лишением дворянского звания и всех чинов. Вроде бы, он даже был отдан в крепостные и Домникия родилась крепостной. Кто была ее матушка - семейные легенды утаивают. После реформы 61-го года все они получили вольную и в положенный срок юная красавица вышла замуж по большой любви за красавца же Николая, родила ему сына и вскоре овдовела. Яков Яковлевич, ближайший друг покойного, взял под свою опеку вдову и сироту, в положенный срок обвенчался и прожили они вместе почти 40 лет. Скончалась Домникия Гавриловна как раз в дни февральской революции, Яков Яковлевич с горя на некоторое время помутился рассудком, раздал в память о покойной почти все ее украшения, оставив только три кольца (по одному каждой внучке), потом понемножку пришел в себя. Естественно, после октябрьских событий от его кондитерских и следа не осталось, спасибо, старика не тронули. Он даже служил где-то мелким чиновником или бухгалтером и умер в 25-м году, пережив супругу на 8 лет.
Константин Николаевич семейным бизнесом заниматься не пожелал, поэтому выучился на помощника аптекаря (под таким "титулом" он числится в московской телефонной книге начала прошлого века), где-то познакомился с очаровательной сиротой Катюшей Грачевой и окончательно потерял голову. Екатерина Александровна к тому времени становилась известна московской публике. Талантливая выпускница студии Малого театра, она училась вместе с Яблочкиной, Турчаниновой и прочими великими "старухами". Московские газеты того времени называли ее восходящей звездочкой русской сцены. Говорят, что она даже открывала какие-то балы в паре с великим князем Сергеем Александровичем... Увы, увы, увы... Единственное условие, которое выдвинул перед свадьбой прадед - чтобы супруга навсегда оставила сцену. Екатерина Александровна согласилась, но что она при этом думала - не знаю. Во всяком случае, ни на одной из ее фотографий в замужестве у нее больше не было того задорного, счастливого взгляда, которым сияла юная Катюша.
Впрочем, это и не удивительно. Трое первенцев Екатерины Александровны умерли в возрасте от нескольких дней до полутора лет. И хотя потом у нее все-таки пошли дети, память о тех, первых, никогда ее не оставляла.В начале 20-го века жизнь семьи сильно изменилась. Константин Николаевич забросил аптекарское дело, отправился на бухгалтерские курсы, где и познакомился с неким Славой Скрябиным, с которым славно провел последние годы уходящей молодости. В четвертом году у Екатерины Александровны наконец родилась и выжила долгожданная дочка Зинуша (моя будущая бабушка), через три года появилась на свет Верушка. Затем Константин Николаевич устроился на службу в только что открывшийся Замоскворецкий трамвайный парк и семья переселилась в служебную квартиру в доме у самого трамвайного кольца.
Мне всегда очень нравились дореволюционные открытки, адресованные: Его высокоблагородию К.Н.Николаеву, Мытная улица, дом трамвайного парка, кв.16. В четырнадцатом году, перед самой войной, родилась младшая дочка - Галинка.В семнадцатом у нас в Замоскворечье были сильные бои. Женщины с детишками сутками прятались в здании подстанции (почему-то там считалось безопаснее, чем дома). Встал вопрос - оставаться или уезжать в Европу, спасать детей. Прабабушка с прадедушкой, наивные, как большинство российской интеллигенции, решили, что эта заварушка долго не протянется. Да и страшно было ехать в неизвестность с тремя маленькими детьми. К тому же, у прабушки к тому времени начинала развиваться опухоль мозга, она мучилась сильными болями, начала слепнуть. А еще у них на руках был обезумевший от горя Яков Яковлевич, наотрез отказывавшийся уезжать от могилы любимой жены... В общем, решили оставаться, авось обойдется.
Не обошлось.То есть, конечно, многим было гораздо хуже. У нас, по крайней мере, никого не арестовали. Но голода, холода, ночных очередей и прочих прелестей военного коммунизма хватило вдосталь. Тогда прабабушка рассталась со своими драгоценностями - надо было поднимать детей. Пришел НЭП, все вздохнули посвободнее, и семья решила по старой памяти съездить в Крым, укрепить здоровье девочек. Там-то, на лестнице одного из дворцов, и упала, споткнувшись, Верушка.Перелом позвоночника, "гипсовые корсеты", мучительная многолетняя неподвижность... Бывали периоды, когда ей позволяли ходить, двигаться, но все заканчивалось очередным приступом. Тогда-то Галинка и освоила основы фельдшерского дела. Отец и старшая сестра работали, мать быстро слепла, так что на ней оставалось все - школа, магазины, хозяйство, а также уколы, компрессы, и прочие процедуры неподвижной сестре. И все это в 12 лет...Я застала в живых многих тети-Вериных подруг (почему-то никогда я не могла назвать ее бабушка Вера, наверное, потому что такие молодые бабушками не бывают, она умерла задолго до моего рождения). Все они в один голос повторяли, что Верушка была самым светлым, самым чистым человеком во всей их жизни. Ни слова жалобы, ни малейшего недовольства, а ведь она терпела мучительнейшие боли. Напротив, она находила в себе силы подбадривать всех. К ней приходили не утешать - а утешаться. Впрочем, в то страшное время у нее была самая надежная опора в жизни - Господь. По-моему, именно у нее в конце концов научились вере сестры, ее влияние привело их в конце концов в церковную ограду.
Старшая из сестер, Зинушка, красотой пошла в мать. Пройдя в молодости через увлечение театром, студию МХАТ, дружбу с Кторовым, Массальским и прочими корифеями, она в конце концов остановилась на скромной отцовской профессии. По-моему, она всю жизнь так и проработала в одном и том же банке, где-то на Ленинградском шоссе, уезжая из дома ни свет ни заря и возвращаясь затемно. Замуж бабушка вышла достаточно поздно, к тридцати годам, и еще года три не спешила обзавестись потомством. Так что мама моя родилась в самый "веселый" год - 37-й, когда по ночам люди в ужасе вздрагивали от любого шороха.Дед мой был классическим баловнем судьбы, любимцем женщин, да и еще любителем эксцентрических поступков. Начал он еще в ранней юности, сбежав из дома, вопреки запрету отца, на Первую Мировую войну. Мальчик он был рослый, документы подделал умело, так что никто и не заподозрил, что вольноопределяющемуся Розанову не 17 лет, а всего 15. Ему крупно повезло - попал не на передовую, а адъютантом к какому-то адмиралу (или генералу?), большому поклоннику одной из киевских оперных певиц. Так что любимыми дедовскими байками были рассказы про внезапные наезды с фронта в гости к певичке и пересказ знаменитых арий на украинском языке. В двадцатые годы дед, великолепный пианист, работал в кинотеатрах тапером, потом подался в совслужащие, но чем он толком занимался, я так и не знаю. Слышала только, что он работал в институте металлорежущих станков, у нас же в Замоскворечье.
Галинка так никакого образования толком и не получила. В отличие от старших сестер, успевших побыть несколько лет гимназистками, она познала на себе сполна прелести педагогических экспериментов двадцатых годов. Устроившись после школы секретарем-машинисткой, она так там и осталась. Позже, с опытом, она стала работать преподавателем на курсах машинописи где-то на Балчуге. По-моему, из всех девчонок нашей семьи и ее окрестностей я единственная, кто почему-то миновал эти курсы. А так все кузины, ближние и дальние, их подруги, родственницы и знакомые - все учились у бабы Гали.Перед войной в нашем доме всегда было много молодежи. Естественно, возникали легкие флирты, иногда перераставшие в тяжелые романы или распадавшиеся, кому как повезет. Когда Зинушка привела в дом влюбленного в нее Сашу, за ним следом появились Сашины сестры Лида и Варя, а затем и младший брат Петя. Дальше все затянулось в очень тугой узел. Сашины родители Зинушу не признали. Для них, людей верующих и старозаветных, значение имел только Сашин первый брак. В том, что он оставил жену и полюбил мою бабушку, они винили ее и только ее. Что и как там на самом деле было, я не знаю. Подробностями со мной никто не делился, говорили только, что деда-Сашины родители знать не желали ни бабу Зину, ни мою маму, и если были вынуждены иногда встречаться, то держались очень холодно.
Тем не менее, Зинуша с Сашей поженились и поселились в той же квартире у трамвайного парка.Розановское родовое гнездо на Патриарших тоже было невероятно тесно, поскольку там жили родители, обе дочери с семьями, Петя и еще кто-то. Так что когда Петя с Галинкой поняли, что друг без друга им жизни нет, деваться им было некуда. В конце тридцатых с жильем в Москве дела обстояли хуже некуда, ни в одной из родительских квартир новобрачным угла выделить тоже было невозможно, оставалось ждать. Петя работал в издательском комплексе "Правда" и вот-вот должен был получить служебную комнату. Это вот-вот длилось пять лет, дом уже был достроен и ордера на вселение должны были выдавать летом 41-го года.
Петя погиб 22 июля 1941-го, в первую бомбежку Москвы, на площади Белорусского вокзала.Галинка так никогда и не вышла замуж. Она в одночасье поседела в 27 лет и 54 года носила в дамской сумочке Петину фотографию, письма и стихи. Ничего более пронзительного в своей жизни я не читала...
В середине июня 41-го Верушку положили в Первую Градскую больницу. У нее развился туберкулез почек, необходима была операция, которую назначили на 27-е. Двадцать третьего всех больных выписали по домам - больница была зарезервирована для раненых. Потом наступило страшное 16 октября, но вопрос - уезжать из Москвы или нет - уже не стоял. Лежачая Верушка, слепая Екатерина Александровна, Константин Николаевич с инфарктом и четырехлетняя Иринка - с таким обозом с места трогаться было безумием. Дед ушел добровольцем рыть окопы, Зина с Галинкой работали по 18 часов в сутки а крошечная Иринка (моя мама) оставалась со стариками и парализованной тетушкой. Открывала дверь медсестре, показывала, в какую руку сегодня делать дедушке укол, кормила его... По каким-то высшим соображениям нашу квартиру решили отобрать на нужды города. Константин Николаевич вспомнил друга молодости Славу, ставшего к тому времени всесильным Вячеславом Михайловичем Молотовым, и обратился к нему за помощью. Неведомыми путями дедово письмо дошло-таки в партийный верха и пришла команда "Не трогать!".К середине 42-го года стариков не стало. Тут уже никто не церемонился, одну комнату отобрали, превратив квартиру в коммуналку, и так все и осталось до самого конца.
В 51-м умерла Верушка. После войны операцию делать было уже поздно, слишком много органов было поражено туберкулезом. Потом зачудил дед. В последнем приступе "молодечества" он ушел от бабушки к ее лучшей подруге. Многие годы я не могла понять бабушкиной "пассивности". Она спокойно отпустила мужа, сохранила ровные добрые отношения с подругой и каждый раз без возражений принимала деда обратно, когда он рвался между двумя домами, не в силах ничего для себя решить. В конце концов он все-таки вернулся к бабушке. Только сейчас я поняла, что бабушка в ту пору уже была верующим человеком, для нее муж был одним-единственным, данным на всю жизнь, и не ей было разрывать те нити, которые связывали их все предшествовавшие годы. Она принимала все, что ей дается, ни против чего не протестуя и ничего для себя не требуя.
Совсем по-другому на эту историю прореагировала мама. Девочка-подросток, беззаветно любившая отца и глубоко травмированная советской школьной педагогикой, она не смогла ни понять, ни простить его. Для нее он навсегда остался предателем, а советские люди предателей не прощают. В последние годы жизни деда мама с ним практически не общалась и в нашей семье имя его навсегда осталось под запретом. Даже если мой папа расспрашивал о чем-то бабушек, мама немедленно прерывала любые разговоры, а мне запрещала называть деда дедом. "Какой он тебе дед? Он даже умер за четыре года до твоего рождения!".Самое страшное, что мама так никогда и не сумела преодолеть ту психотравму, которую ей нанес отец. Влияние школы и комсомола оказалось намного сильнее, чем религиозное воспитание матери и тетушки. У мамы на всю жизнь так и осталась обида и недоверие ко всему мужскому роду. Честно говоря, я всегда удивлялась, как она вообще вышла замуж. Похоже, что произошло это главным образом потому, что мой отец был полной противоположностью деду Саше. У них была одна-единственная общая черта - страсть к фортепиано. Во всем остальном (внешне, внутренне, по образованию, воспитанию, взглядам на жизнь) муж ничем не напоминал маме ее отца.
Бабушки говорили, что когда мама привела отца в дом в качестве претендента на ее руку и сердце, у них был шок. Более неподходящей партии для своей нежной романтической девочки они представить себе не могли. Провинциальный парнишка с замашками шпаны, талантливый ученый, великолепный знаток музыки и полный дикарь в литературе, драматургии. Он в полном смысле рос на улице, потому что родители пропадали на своей партработе, месяцами не вылезая из командировок и общаясь с детьми по переписке. Тетушка, жившая в семье в качестве домоправительницы, только и успевала кормить-стирать-убирать на всю ораву (отец, его сестра, тетушкин сын и еще несколько двоюродных братцев - сестриц, которых надо временно приютить). Отец самоучкой освоил пианино и аккордеон, почему-то воспылал страстью к химии, блестяще закончил институт и тут начались проблемы.
В Советском Союзе евреев не любили. В разные десятилетия им жилось то чуть лучше, то чуть хуже, но в 60-е годы еврею сделать научную карьеру было неимоверно трудно. Поэтому как только мама с папой поженились, все их совместные усилия были направлены на папину карьеру. Это был Молох, в жертву которому приносилось все.В первую очередь, жертвой стали бабушки. "Вы же понимаете, к Олежеку могут придти сотрудники, друзья. Что они скажут, если узнают, что в его доме висят иконы?" Простенький ответ, что дом, вообще-то говоря, не Олежека, а бабушек, и сам он находится на правах зятя-примака, маме в голову не приходил. Да и вообще, отцу как растущему ученому и партийцу не полагалось иметь отсталую религиозную тещу.Погасли лампадки, убрали в чемодан до лучших времен иконы... Тем не менее, бабушки продолжали ходить в храм, соблюдать праздники. Только об этом не надо было говорить даже в семье.
Вообще, меня всегда поражала специфика нашего семейства. Пока вслух не сказано, считается, что события как бы нет, можно сделать вид, что ты ни о чем не знаешь. Поэтому самое страшное всегда было не сделать - а НАЗВАТЬ. Сколько я себя помню, в доме всегда были церковные свечи, просфоры, святая вода. Их никто особо и не прятал, хранили в буфете на той же полочке, куда по вечерам убирали сахарницу и варенье. И отец их видел по несколько раз на дню, но пока слово не сказано, считалось, что они с мамой ничего не видят. И запах ладана, хранившегося между флакончиками с валерианкой и валокордином, никто как бы не обонял. Считалось, что так пахнут сердечные капли.
Я родилась через 2.5 года после родительской свадьбы. От раннего детства у меня остались какие-то обрывочные воспоминания. Вот я еду в сидячей коляска, над головой в неимоверной высоте - дубовые листья, солнце, голубое небо. И пахнет дубом - чудесный запах, ни с чем не спутаешь. Баба Зина останавливается, дает мне вафлю от "Крем-брюле". Вафля мягкая, заламывается складками и с нее стекают сладкие капельки мороженого. Это июнь 66-го, мне пятнадцать месяцев, мы живем с бабулей "на даче" - в Химках, у родственников отца.
Меня поят молоком. Мама решила, что я хриплю, нужно теплое. Тетя Женя несет темно-синюю кобальтовую кружку-поильник с длинным носиком. Молоко обжигает, я мотаю головой, отплевываюсь, а взрослым не понять, что горячее молоко через трубочку - больнее, чем через край. Помню ужасное ощущение от того, что меня не понимают, а говорить я еще не умею.Помню свое отражение в стекле книжного шкафа. Бабуля перешивает мне зеленое пальтишко, в котором в прошлом году я лежала в коляске. И мое удивление - я вижу себя. Впервые моя голова выше деревянной филенки в нижней части дверцы и я вижу отражение крошечного гномика в островерхом капюшоне и через мгновение понимаю - это же я!А это - не помню год. Но не позднее весны 67-го - точно. В два года я уже была болтушка страшная, так что бабушка вряд ли бы рискнула... Церковь, по углам черные тени, всюду сумрак и только в центре, "у праздника" горят свечи. Меня поднимают, ставлю свечу в гнездышко подсвечника. Узкий резной иконостас уходит ввысь. Помню, свечки горят - пляшут перед образом Казанской, отражаются в стекле, которым прикрыта икона. Где это было? В Донской или на Ордынке? Или в Ивана Воина?
А вот весна, небо голубое, ясное, но ветки еще голые. Бабуля собирается выходить из дома, у нее на голове шарфик белый, газовый. Меня это поражает - бабуля никогда не носит платков, только шляпки или береты. "Так надо, Танюша, пойдем". Мы идем - в этот раз точно на Донскую. Вокруг весна, земля еще сырая, но асфальт уже подсох. На мне любимое голубое пальтишко, ботинки белые - не запачкать бы. Со свету входишь - кажется, ослеп, и вдруг на столике, в луче света, крест-накрест - узкие полоски бумаги - записки - а на них высокая - башенкой - просфора. И в церкви сегодня солнечно, радостно. Помню затейливую надпись на столбе. Вроде буквы, а может листья, или цветы? Не поймешь... Бабушка заворачивает просфору в чистый носовой платок, прячет в карман. Меня так и подмывает забраться к ней, отщипнуть кусочек, так, что бабушка даже сердится. Приходим домой радостные, отпираем дверь - и бабушка смущается, гаснет - мама внезапно пришла среди дня домой. И я знаю, что нельзя говорить, где мы были, и у всех смущение, праздник погас... Грустно.
А вот мне уже года четыре. В церковь меня больше не берут - могу проболтаться папе. Зато по весне, когда всюду еще лежит снег, мы гуляем в Кремле - там всегда быстрее всего сохнет. А в Кремле - соборы, и мой любимый - Архангельский. И помню странное ощущение двойственности - я знаю, кто изображен на иконах, я помню, как их зовут, но папе этого показывать нельзя. И я прикидываюсь дурочкой, спрашиваю - кто там нарисован, отец отделывается ничего не значащими словами, а я внутренне торжествую - я знаю! И в то же время - напряжение страшное, непосильное. Я понимаю, что самым родным и близким людям - родителям - нельзя говорить правды. Не оттуда ли родом моя детская привычка грызть ногти? Не этот ли внутренний конфликт причиной тому, что однажды вечером я кромсаю на себе ножницами всю одежду и пропарываю свой новый диван? В 4 - 5 лет скрывать что-то от родителей для ребенка - мука непосильная. Почему я обрадовалась, когда глубоко порезала палец, так что долго не могли унять кровь? Не потому ли, что таким образом "наказала" себя за что-то запретное и могу жить дальше?
Вечер, темно. Я сижу в старинном кресле, в дальнем углу большой комнаты. Только торшер горит рядом со мной, а вся комната тает в сумраке. Поднимаю голову - и вдруг! В одно мгновение буфет наш показался мне похож на иконостас. Резные колонки, темное дерево, узкие створки - как образа...
Когда мне исполнилось пять лет, родители переехали в новую квартиру в Беляево. По тем временам это была даль страшенная, выселки. Ездили смотреть, как строится дом, на перекладных - метро, автобус, потом по грязи месили Бог знает сколько. Но все равно приятно было - наш дом, новый! Родители купили трехкомнатную квартиру, у каждого появился свой угол, но в глубине души я этот дом так и не приняла. Моим домом навсегда осталась квартира на Мытной, где жили бабушки и куда меня стали отправлять на школьные каникулы. Вообще, любая возможность зайти к бабушкам для меня стала праздником - я даже упрашивала родителей позволить мне навсегда остаться там, но мама об этом и слышать не хотела.
А в 72-м пришла беда. Куда-то исчезла мама, мне объяснили, что она в больнице, даже сводили один раз навестить. Больница меня ужаснула своим запахом, казенными койками и общим ощущением глубокого человеческого несчастья. Что произошло, так никто никогда открытым текстом и не объяснил. У меня ушло много лет на то, чтобы выяснить - у мамы обнаружили рак. Оперировал ее прекрасный хирург, один из тогдашних светил онкологии. По его прогнозу, маме оставалось жить не более трех лет. Она прожила почти 20.Хирург великолепно сделал свое дело, а через несколько часов после операции у мамы открылось сильное кровотечение, ее снова забрали в операционную - клиническая смерть. Врачи совершили второе чудо - вытащили ее из-за черты, которую она уже переступила. Ее ли?
Много лет меня мучает вопрос - что происходит с людьми в момент клинической смерти? Кто возвращается к нам ОТТУДА? И вправе ли врачи вмешиваться в то, над чем волен только Господь?Ибо к нам вернулась не моя мама. К нам пришел другой, незнакомый человек. У нее были мамины руки, и мамин голос, и мамины глаза. Она пользовалась мамиными духами и шпильками, носила мамины платья. Но у нее была совсем другая душа.Я звала ее мамой и старалась слушаться и не огорчать - мне сказали, что если мама будет нервничать, то умрет, а я не хотела ее смерти. Папа и бабушки старались предупредить каждое ее желание, все было бесполезно. Иногда мне казалось, что она нас больше не любит. Она не прощала нам ни малейшего промаха, ни мельчайшей ошибки. Никто из нас больше не имел права на собственное мнение, желание, поступок. Наши жизни должны были целиком и полностью подчиняться маминым желаниям. Любой ответ кроме "Да-да, конечно, как ты хочешь" расценивался как бунт, за ним следовала мамина истерика, она обвиняла нас в том, что мы мечтаем ее погубить и что смерть ее будет на нашей совести.
Старшие, каждый на свой лад, нашли выход из положения. Бабушки жили у себя на Мытной, иногда приезжая помогать нам по хозяйству, потом у них начались нелады со здоровьем, так что виделись мы с ними все реже. Либо я приезжала к ним на каникулы, либо баба Галя покупала и завозила маме на работу продукты.
Отец пропадал в командировках. У них как раз начались монтажи нефтехимических установок по всей стране, так что папа месяцами сидел то в Казани, то в Ереване, то еще где-нибудь. Впрочем, так было лучше, потому что когда он был в Москве, каждое воскресенье начиналось у них с мамой с крупной ссоры, после которой они прекращали разговаривать дня на четыре, к четвергу мирились, чтобы в воскресенье начать все сначала. Чаще всего, вина за их ссору взваливалась на меня, дескать, мое "чудное" поведение настолько их разгневало, что в итоге все переругались, так что со мной тоже прекращали разговаривать, причем оба. Самое страшное заключалось в том, что заслужить прощение было невозможно. Родители с каменными лицами молчали по несколько дней, я упрашивала их простить меня и перестать сердиться, и конца-краю этой пытке не было. Чтобы заслужить одобрение, я должна была хорошо учиться, примерно вести себя, делать кучу всего по дому и ни при каких обстоятельствах не иметь собственного мнения. Соответствовать всем этим условиям разом было просто немыслимо...