Вообще-то бабушек у меня было много. Но, увы, среднюю из трех сестер, Верушку, я в живых не застала. Старшая, баба Зина, со мной возилась очень много, но было это в основном во младенчестве, потом она почти все время болела и лежала, поэтому лучше всего я помню самую младшую из них - бабушку Галю.
Родилась она перед самой Первой Мировой войной, когда прабабушка Катя была уже сильно больна. Так сложилось, что в двадцатые годы слегла и Верушка, у Зины была своя жизнь и дома она появлялась мало, поэтому вся помощь по дому легла на Галинку. Ночные очереди, уборки, стирки, готовка - и все это на плечах девочки-подростка.
Здесь все три сестры вместе. На переднем плане - Галя, в светлом - Зина, в более темном - Вера.
Прадедушка, сменив аптекарские весы на счеты, фельдшерских навыков отнюдь не утратил, так что все его умение и инструменты потихоньку перешли к младшей дочери. Уколы, банки, горчичники, массажи, компрессы - все соседи звали ее на помощь.
Когда у бабы Зины родилась моя мама, как-то так получилось, что малышкой тоже занималась в основном молоденькая тетушка.
Через месяц после начала войны, не успев выйти замуж, Галинка овдовела. И с тех пор жила только для других. Я сосчитать не могу, сколько человек она выходила, скольких умирающих проводила на тот свет мирно, тихо, дома, а не на больничной койке. Я никогда не слышала от нее ни слова жалобы. Но если становилось известно, что заболел кто-то из родственников, или нехорошо подруге, или просто нужно помочь кому-то принять гостей, она тихо собиралась и ехала. И делала то, что нужно - мыла, чистила, парила, убирала... И от одного ее присутствия становилось легко и спокойно.
Бабушка никогда в жизни не говорила со мной о Боге. Нет, ошибаюсь, один раз было. Это когда уже ближе к тридцати до меня начало доходить, сколько же глупостей я наворотила по молодости, она тихо сказала: "Я всегда молюсь за тебя и за маму твою". Я так думаю, что маму она на самом деле вымаливала, потому что после первой страшной болезни врачи давали ей не больше трех лет жизни. Мама прожила двадцать.
По бабушкиному Евангелию я выучилась понимать по-славянски. Мне не запрещали рыться в книжном шкафу, поэтому я достаточно рано обнаружила старинную красную книжечку с золотым тисненым крестом на обложке. Странички были разделены на два столбца и в одной половине текст шел на церковно-славянском языке, а в другой - в синодальном переводе. Пожалуй, единственная вещь, о которой я очень жалею - это именно оно. После бабулиной смерти соседка Анастасия Андреевна торопливым шепотком попросила разрешения оставить на память "книжечку маленькую, красненькую, что Галина Константиновна дала почитать". В ослеплении от горя я даже не поняла, что речь шла о Евангелии и согласилась. А может, и правильно, что не стала назад забирать? Нам же заповедано ни к чему не привязываться... Только вот очень хочется в память о бабушке найти репринтное издание именно с этого Евангелия. Говорят, несколько лет назад его издавали в Джорданвилле...
Вообще, в доме о вере говорить было не принять. Но всегда были вербы, и куличи на Пасху, и по большим Праздникам бабушка не позволяла ничего делать, а в буфете стояли тоненькие оплавленные церковные свечечки и бутылочки с водой, к которым мне не разрешали прикасаться. И еще очень странно и пряно пахло...
А по вечерам бабушка гасила верхний свет, доставала из папки ветхие листики с рукописными словами и вставала лицом к окну. "Спи давай, я скоро" - и она еле слышно шелестела губами, читая длиннющие списки имен давно ушедших людей.
Здесь бабуля (справа) с тетей Любой - ее ближайшей подругой. Когда-то в позапрошлом веке их отцы тоже дружили...
Когда бабулю переселили с Мытной в Строгино, она первый раз в жизни попросила отца повесить в квартире иконы. Папа сделал вид, что ничего не слышит, и тогда бабуля сама закрепила прабабушкину старинную икону святой Екатерины так, чтобы она не бросалась в глаза при входе в комнату и не слишком раздражала родителей.
Время шло, мама слегла, у меня был крошечный Митька, а мужчины работали с утра до ночи. Уже совсем старенькая бабуля выстаивала очереди, снабжала Женю по дороге с работы продуктами и все норовила нам еще и деньгами помочь со своей мизерной пенсии. Мама умерла в тот день, когда бабуля должна была переехать к нам, чтобы помогать мне с уходом. И вот тогда бабуля впервые потрясла меня. Сейчас-то я понимаю, в чем дело, но 13 лет назад подобное было для меня полной неожиданностью. На фоне всеобщих рыданий и неутешного горя она оставалась очень спокойной. Более того, при всей ее грусти чувствовалась какая-то затаенная радость. Она словно передала свою ненаглядную Иринку в ласковые надежные руки.
И в тот же день она дала мне урок мужества. В наш соседний гастроном привезли макароны. Голодной зимой 91-92 года это было настоящее событие - итальянские спагетти, по две пачки в руки. Уже под вечер бабушка пришла ко мне в комнату.
- Одевайся и идем в магазин.
- Ба, да ты что, ну о каких магазинах можно сегодня думать?
- Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело. Но поверь, жизнь на этом не кончается. А на тебе мужики и их нужно кормить.
Тогда меня это возмущало несказанно, но как же нас потом выручили эти самые макароны, когда мы с Женей сидели без копейки денег и сумасшедшими долгами...
Потом много чего происходило. Родился Костик, отец уехал от нас жить к Генриетте, Женю взяли на французскую фирму и он по полмесяца стал проводить в командировках. Пока его не было, бабуля всегда жила у нас. Не потому, что ей было тяжело одной, нет. Она приезжала помогать мне. И опять готовила, возилась с мальчишками, которых любила больше всего на свете. Таскала мне из своего Строгина сумками какие-то невероятные банки детского питания. Часами занималась с вечно хворым Митьком...
Той страшной весной девяносто пятого Женя был в Лондоне. Возвращался он как раз в годовщину нашей свадьбы и нам так не терпелось остаться наедине, что я не стала удерживать бабулю, когда она собралась восвояси. Хотя впервые какой-то червячок беспокойства зашевелился - не надо ей сегодня уезжать.
И впрямь не надо было. На следующий день бабуля позвонила - у нее начались непонятные боли в животе, которые становились все сильнее. Сначала мы решили, что она отравилась какими-то консервами у себя дома. Но время шло, симтомы становились все более странными. Скорая категорически отказывалась к ней ехать - мы к старикам после 75 не ездим, а вашей бабушке уже 80. Вырваться к ней я тоже не могла - не на кого было оставить детей. Женю не отпускали с работы, отец тоже был занят, свекровь наших детей своими внуками не признавала...
Наконец в пятницу вечером Женя вернулся пораньше и я тут же понеслась к бабуле. Как же она изменилась - лицо потемнело и пожелтело, она еле-еле двигалась, постоянно держась руками за живот. Естественно, ночевать я осталась у нее, с утра пораньше устроила страшный скандал на "Скорой", но добилась, чтобы они приехали. Бабулю забрали в Боткинскую. Честно говоря, я искренне думала, что ее подлечат, а потом мы заберем ее к себе. Но, судя по всему, было уже поздно... Ночью у нее остановилось сердце...
А сейчас я все чаще и чаще вспоминаю июньские сумерки, Пярну, семьдесят пятый год. И бабуля моложе, чем мой отец сейчас. Мы бредем с ней по кромке моря, уворачиваясь от набегающих волн, и бабуля с ее обычной лукавинкой в голосе читает
Это было у моря,
Где лазурная пена,
Где встречается редко
Городской экипаж...