Я тут взялась перебирать почтовый архив, благо увезла с собой в Канаду всю сохранившуюся семейную переписку с начала сороковых годов и по сей день. Все-таки как заметно проступает эпоха в каких-то характерных черточках, бытовых мелочах, то тут, то там проступающих сквозь рассказы о родственниках и знакомых, советы, расспросы и наставления. Так что записываю для памяти самое характерное и бросающееся в глаза.
Сороковой год невольно проступает во всей своей бытовой суровости и неустроенности. Как говаривал небезызвестный литературный персонаж - чего ни хватишься, ничего нет. Простейшее обзаведение домашней утварью для молодой семьи - уже проблема, начиная с чайников и счетчиков (интересно, каких - электрических?). Про резинку-вздержку и роворить нечего, ее просто нет. Поэтому дамы фиксируют все предметы гардероба посредством тесемочек и шнурочков. А нормальное воскресное времяпрепровождение молодого человека - починка всего, что только можно: керосинок, кухонных столов, ножек у тахты и т.п. Детские игрушки делают из фарфора, и никто не боится подарить малышке - дошкольнице легко бьющихся зверюшек.

Март 1965. Оказывается, в ту пору можно было запросто купить севрюгу горячего копчения, зато вафли приходилось вырывать с боем. Через несколько дней после моего рождения папу назначили встречать космонавтов - стоять в толпе вдоль Ленинского проспекта, когда почетный эскорт с Леоновым направлялся в Кремль. Стояли они у столба номер 139 у Зоомагазина, и папе это все было очень на руку, потому что можно было потом не ходить на работу, а сразу завернуть к маме в роддом при Первой Градской больнице. А вечером в тот день в честь космонавтов был салют.

Роженицам в палату спокойно передавали шоколадные конфеты, апельсины, клюкву в сахаре, и ни у кого не возникало опасений, что от этого может быть диатез. А после разрывов целую неделю не разрешали вставать вообще. Да что там вставать - шевелиться не разрешали, только на спине лежать. Покупка коляски была делом исключительной сложности, папе с маминой тетушкой пришлось заниматься этим вдвоем и угрохать на покупку бОльшую часть дня, так что они даже не смогли в тот день навестить маму в роддоме. А с матрасиком в коляску повезло - его знакомая отдала. А в возрасте трех дней от роду меня сватали за племянника Прокловой, и еще за одного мальчика, ставшего сейчас известным мультипликатором. Вот, я всегда знала, что у меня не случайно к богеме тяга такая!

Потом родители и химкинские бабушка с дедушкой по очереди обзавелись большими холодильниками - у, какое это было событие! Поневоле "Москва слезам не верит" вспоминается. Впрочем, мамины письма с юга на рубеже пятидесятых и шестидесятых тоже об этом фильме напоминают, благо мама много пишет о курортных модах и нехитром быте с затраками в пельменной и настолько обильными столовскими обедами, что трем девчонкам двух порций на всех хватало за глаза. Обувь привозят с курортов, потому что в Москве "не достать". Зато молоденькие девчонки - лаборантки запросто могут на свою зарплату каждое лето отдыхать на Черном море, причем не в палатках, а нормальным цивилизованным образом, и объездить с экскурсиями весь Южный берег Крыма.

Восьмидесятые волей-неволей проступают между строк то упоминанием о том, что за обоями пришлось ехать в Чехов, поскольку в Москве их просто нет. То рассказами о том, как задолго до праздников начали закупать продукты. То папа-профессор делится радостью, что удалось, дважды отстояв очередь, затариться аж тридцатью пятью рулонами туалетной бумаги. Правда, для сохранения реноме пришлось таскать эту бумагу в объемистом портфеле, чтобы не позориться. То мама сетует о полном отсутствии в продаже общих тетрадей, зато радуется приобретению нетленки Брежнева "Целина" на английском языке, ибо мне предстоит этот шедевр проходить в школе. То бабушке повезло записаться на "мусорном" (сиречь макулатурном) пункте на "Графиню Монсоро", причем - о счастье! - она была всего семидесятой. Осталось назавтра сходить к семи утра на перекличку и заветный абонемент наш.

Зато билеты на поезд приносили прямо на дом, а заказать их можно было обычной почтовой открыткой. И в ведущие театры попасть было совсем несложно - мамины письма пересыпаны рассказами о спектаклях, которые они смотрели почти каждую неделю. А дома у нас по очереди жили готовящиеся к защите папины аспиранты и их жены то из Казани, то из Еревана, то из Ташкента, и никто на них в Москве подозрительно не косился за не тот разрез глаз и оттенок кожи.

А вот мамины рассказы про подготовку папиной докторской диссертации я лучше цитировать не буду. Ибо в эпоху компьютеров вся эта ручная сверка и правка, разложенные по всей квартире стопы документов и вручную оформляемые бюллетени для голосования меня приводят просто в ужас. Хотя я свой университетский диплом тоже печатала именно так, на допотопном чугунном "Ундервуде", а в комнате от бумаг ступить некуда было.
В общем, впечатление у меня осталось двоякое. Если с точки зрения бытовой смотреть, то тяжко было, тут вопроса нет. Этакая повседневная борьба с бытом кого угодно могла вымотать до срока. Но то, что жизнь была куда теплее, проще и человечнее, это тоже очень хорошо видно. А вообще, очень интересно было вот так разом на всю свою родню посмотреть, причем именно на протяжении сорока лет. Очень заметно, кто и как менялся, как проступают характеры и переплетаются судьбы. Многое понятнее стало. И от этого одновременно светло и грустно.