Ну вот, пришли две последние посылки от Генриетты, и что-то я после разборки впала в совсем разобранное состояние. Причем даже не столько от того, что нашла там кое-что из изрядно памятного с детства. Скорее, наоборот.
Был там и любимый мой перочинный ножик в некогда зеленом перламутровом корпусе. Этим ножом я строгала толстую березовую палку ранней весной семьдесят первого. Первая синь неба, ноздреватый снег, ручьи по обочинам тропинок, теплая, словно маслянистая кора палки, березовый сок, который так приятно слизывать с шершавого ствола.
А потом раз - и нож воткнут по самую рукоятку в белый тугой ствол, просто так, чтобы почувствовать, как легко пронзает сталь податливую древесину. И безуспешные попытки вытащить намертво застрявший инструмент. Раз, другой... И папа тоже не может вытянуть его обратно, раскачивает все сильнее и сильнее, пока лезвие наконец не переламывается...
И девочка с ужасом смотрит на короткий кривой обломок, и на ставший вдруг таким страшным кусок стали, изуродовавший нежную белизну березы, и хочет открутить все назад, чтобы ничего не случилось , чтобы все снова стало красивым и нетронутым. А молодой мужчина, отбросив резким движением палку, отвечает, что ничего страшного не случилось, что лезвий в ноже еще много, только вот девочке его больше не видать как своих ушей...
И ведь действительно, так с тех самых пор и не пользовалась им больше никогда, разве что шильцем и штопором дырки в ремешках босоножек прокалывала.
И бинокль самодельный там тоже был, с приделанным к нему ремешком от фотоаппарата. И стеклянная чайница с эмблемой Олимпиады-80. И привезенная из Порт-Артура двоюродным дядькой китайская рука-чесалка. И московские наши сервировочные ложки-вилки, которые Рита почему-то сочла серебром, хотя там практически сплошняком мельхиор и нержавейка. И азиатские чернолаковые тарелочки с перламутровой инкрустацией, подаренные папиной аспиранткой из Вьетнама. Не знаю, почему именно к этой барышне моя мама прониклась наиболее негативными чувствами, но появление этих тарелок в нашем доме сопровождалось бурной и, к счастью, единственной сценой ревности...
А еще там были битые и склеенные из осколков кружки, давно сломанные электронные брелоки, в больших количествах непонятная ерунда из долларового магазина, глючный фотоснимок генриеттиной работы в позолоченной раме, бритвенный станок с лезвиями, сделанный, судя по цене, до денежной реформы 1961 года, пустые коробочки из-под таблеток, и какие-то машинописные мемуары совершенно незнакомых людей. А венчали коллекцию мои ножницы с уроков труда в третьем классе, исковерканные и с обколотой на ручках эмалью, и убитый напрочь маникюрный набор.
В общем, не знаю я, как это все объяснять... Далеко не все, из присланного, принадлежало папе, это я знаю точно. Там есть и вещи Ритиных родителей, и ее собственные... А если, как она говорит, это - вынос подчистую всего, что папе подарено, так это тоже неверно, у нее еще полно осталось, например, моих и детских работ. Это я не к тому, что что-то действительно забрать хочу, просто я логики не вижу вообще. Полное ощущение тележки старьевщика... И дико обидно, что при пересылке разбился папин личный бокал с выгравированным тонким орнаментом. Но у него шансов выжить не было, соседствуя в коробке с тяжеленными бутылями с какой-то непонятной острой приправой. Понятное дело, о вещах жалеть не стоит, но все же, все же, все же... В отличие от дурацких пуримских масок и грошовых безликих свечек это была именно папина вещь, с которой у меня очень много воспоминаний связано...