Ну вот мы и вернулись домой. Теперь могу рассказать, как все происходило, как в нашем случае выглядели похороны по иудейскому обряду.

Траурная процедура была назначена на 10 часов утра, но ближайших родствеников попросили собраться на час раньше, чтобы для начала попрощаться с усопшим в узком семейном кругу. Сразу скажу, что все вместе мы сумели съехаться только к половине десятого. Племянник попал в пробку со стороны Бостона, у двоюродной сестры с мужем сломалась машина, и им пришлось экстренно брать другую напрокат. Мы, в свою очередь, тоже попали в здоровущую пробку, вызванную тем, что почти в центре города случилась авария и это заблокировало движение по всей трассе, аж до соседнего штата. В итоге, выдравшись из пробки, мы поехали первым делом за тетушкой и дядей, и только потом уже в похоронное бюро (Ох, как же нас выручил навигатор! Без него в малознакомом городе мы бы плутали куда сильнее).

В похоронном доме нас пригласили в специальный небольшой зал рядом с часовней (да, это место называется именно так – chapel) и первым делом самым близким родственникам – тетушке, мачехе и мне – надели специальные знаки в виде черного кружка с прикрепленной к нему лентой. Поскольку считается, что дети покойного сильнее всех страдают от потери, то им этот знак надевается слева, символизируя разбитое сердце. Остальные родственики носят этот знак на правой стороне одежды. Все присутствующие мужчины должны были быть обязательно с покрытыми головами, для не имеющих при себе никаких головных уборов на особом столике были приготовлены кипы.

Через некоторое время пришел молодой симпатичный мужчина, представившийся раввином, и началось прощание. Всех попросили встать в круг и повторять за раввином слова начинательных молитв «Барух Ата Адонай»  и второй, которую я не запомнила. Потом раввин надорвал всем нам ленты (это заменяет полагающееся по традиции раздирание одежд) и сказал, что мы не должны снимать эти знаки до истечения седьмого дня с папиной смерти, делая перерыв только на шаббат (с полудня пятницы до вечера субботы).

После этого распорядитель похорон сказал, что те, кто хочет проститься с папой, смогут это сделать, потому что в порядке исключения ради ближайших родственников гроб ненадолго откроют, хотя по еврейским обычаям лица усопшего никто видеть не должен. При этом те, кто не находит в себе сил подойти  к гробу, могут остаться в этой комнатке, дверь будет закрыта, чтобы пощадить их чувства.

Прощаться пошли все, кроме моей сестры и дядюшки. Гроб стоял на достаточно высокой подставке, и раввин предупредил, что прикасаться к покойнику и давать ему последнее целование не разрешается, традиция запрещает это во избежание распространения инфекции (if any).  Соответственно, постамент под гробом делается такой высоты, чтобы исключить прикосновения. И второе, что категорически исключается – это цветы. Их нельзя ни класть в гроб, ни украшать могилы, поэтому ни в часовне, ни у нас самих не было ни единого цветка.

Рита выбрала более светскую церемонию (можно было попросить, чтобы папу обряжали на иудейский манер, с саваном, полностью закрывающим лицо, но она предпочла иначе), так что папе просто надели кипу и серо-голубую ленту с вытканной на ней молитвой.

Попрощавшись с папой, мы снова вернулись в ту же комнату в ожидании собственно погребальной процедуры. У меня при себе была карманная Псалтирь, так что я успела прочесть несколько псалмов, прежде чем первые отцовские знакомые стали по очереди заходить в комнату и выражать соболезнования каждому из нас.

Когда настало назначенное время, нас всех попросили пройти в часовню и занять первую скамью. Гроб к тому времени уже был закрыт. Раввин взошел на кафедру и начал богослужение. Каждый произносимый текст звучал сперва на иврите, затем на английском, и еще раввин пояснял, что это символизирует и для чего произносится.

Началось поминовение с 23 псалма, затем последовало еще несколько молитв и чтений Экклезиаста, прославляющих величие Божие и испрашивающих отцу мирного упокоения, 37 псалом и вторая половина 33 псалма (с «Придите, чада»). А за тем раввин перешел к надгробной речи. Фактическую сторону спича, как мы поняли, он составил со слов Генриетты, но основные логические блоки, судя по всему, были все-таки стандартными. Потому  как эта ода озадачила меня как минимум двумя пассажами, с действительностью не имевшими просто ничего общего.

Во-первых, нам очень эмоционально, с неоднократными повторами, поведали о тех нечеловеческих мучениях, которые родитель претерпел в России перед эмиграцией, будучи гоним за свою национальность. Если учесть, что в момент отъезда отец был профессором, заведующим кафедрой одного из крупнейших московских вузов, руководителем научной школы, автором многих десятков патентов, внедрявшихся по всему бывшему СССР и за рубежом, автором многочисленных учебников и научных статей, да еще, до самого падения Союза, бессменным членом парткома института на протяжении, по меньшей мере, полутора десятков лет,   то на гонения по пятому пункту это было похоже крайне мало.

Вторым пассажем, не имевшим ничего общего с реальностью, был рассказ о том, каким образцовым богобоязненным иудеем был отец. Подобные эпитеты по отношению к человеку, до последнего момента оставшемуся верным атеисттическим взглядам, бескомпромиссно воевавшему с религиозностью в любой форме и не признававшему ни одно из вероисповеданий, мне показались несколько преувеличенными. Но, видимо, иначе было просто нельзя.

Комплименты в адрес Америки, где отец только и почувствовал себя свободным и счастливым, спишем на местный менталитет, хотя как раз в Америке отец безумно страдал без института, кафедры, без возможности нормально применять свои знания и умения. Тосковал он ужасно, без преподавательской деятельности жизнь ему была совершенно не мила, а заняться он мог, в лучшем случае, репетиторством, хотя и оно почему-то быстро прекратилось.

Собственно, в самом начале был у отца шанс продолжить преподавательскую деятельность в Штатах, ибо его пригласили на собеседование в Брауновский институт. Но вместе с ним на собеседование явилась Генриетта, уговорить которую остаться дома было совершенно невозможно, стала встревать во все разговоры, и дело провалилось...

Ну и, как я упоминала вчера, в этой речи постоянно звучала тема горя. То есть, раввин старался его смягчать, всячески подчеркивая, каким замечательным человеком был отец, и именно поэтому горе всех, знавших его, совершенно безутешно и неисцелимо, с его уходом в мироздании осталась дыра, которая никогда не затянется.

После раввина слово взяла Рита, поблагодарившая всех присутствовавших и сказавшая о своей безутешности и о том, насколько вся ее жизнь была в отце. Теоретически предполагалось, что после нее должна была выступить я, но я заранее попросила мне слова не давать, потому что не могу я на подобные темы говорить публично, да еще под взглядами многих десятков человек.

Затем раввин попросил всех встать и прочитал две довольно длинные прощальные молитвы только на иврите, после чего гроб медленно выкатили к выходу из часовни, а следом за ним потянулись к выходу все присутствующие.

Всем машинам, участвующим в похоронном кортеже, на зеркало под ветровым стеклом прицепили специальный желтый опознавательный знак, попросили включить фары и мигалки-поворотники. Возглавляла процессию машина распорядителя, следом за ним ехал катафалк, за ним лимузин, предназначенный для самых близких родственников, следом родня, а замыкали процессию машины друзей и знакомых.

На кладбище для родни установили складные стулья, гроб опустили в уже подготовленную могилу, после чего раввин прочитал несколько молитв и пригласил всех бросить землю на крышку гроба. Здесь тоже полагалось следовать определенному ритуалу. Первым кидал землю раввин, затем близкие родственники, затем более дальняя родня, затем все остальные. Лопату передавать из рук в руки нельзя, ее можно только втыкать обратно в кучу земли, откуда ее берет следующий человек. Это символизирует слова Давида о том, что прах есмь и в землю отыдеши. Первый бросок тоже полагается делать особым образом, держа лопату обратной стороной штыка вверх – это означает, что наша жизнь без покойного будет совсем не такой, как раньше, неправильной.

После того, как все присутствующие бросили в могилу по несколько лопат земли, к краю не до конца засыпанной ямы пригласили снова самых близких – Риту, тетушку и меня. Раввин прочел еще две молитвы, а затем начал кадиш на иврите, а мы должны были про себя читать то же самое по-русски (нам раздали специальные карточки с напечатанным текстом молитвы), в нужные моменты хором говоря «Аминь».

После этого всех присутствующих выстроили в две шеренги лицом друг к другу и мы трое должны были первыми пройти сквозь строй, это означало, что мы принимаем последние соболезнования. Следом за нами прошли остальные родственники и на этом погребение было завершено.