Прав был Андрей, говоря, что последние дни и недели могут быть куда полнее и осмысленнее, чем многие предшествующие годы. Отваливается шелуха - условности, пузомерки, вся прочая чушь, так сильно раздражавшая меня последние годы. Сейчас не перед кем уже хвастаться моими и детишными достижениями, невольно меряясь, чьи дети и внуки круче - и потому я могу куда спокойнее рассказывать о наших делах, не напрягаясь, что эта информация будет без моего ведома пересказана абсолютно посторонним людям.

Осыпались и пропали все ритуалы и условности, которыми так щедро была скована наша жизнь, стало можно спрашивать о том, что действительно волнует, не заботясь о том, чтобы вписаться в отведенную старшими роль, не озвучивая навязшие в зубах обязательные реплики, камуфлирующие подлинное чувство. Пожалуй, так внутренне свободно, как сейчас, я не общалась с отцом уже лет сорок, с тех самых пор, когда начала понимать, что такое "роль" и какого поведения от меня ждут. Действительно, надо было дойти до самого края, чтобы вернуться к простоте и естественности младенчества. Только младенец на сей раз - он. И он, в свою очередь, смог сбросить свой панцирь роли, в который его загнала бабушка, холодная и безжалостная ко всем окружающим, и в первую очередь к собственным детям.

Она не умела любить... а только убивать. По-настоящему убивать. Я не знаю, сколько на них с дедом лежит людского горя, причиной которого они стали добровольно. Двадцатилетняя бабушка, оставившая родне новорожденную дочь и отправившаяся на раскулачивание - что с ней сделалось после этого? Каким родился ее сын если на его и ее головы легли проклятия жертв Голодомора? Не могло это все бесследно пройти... И не прошло.  Бабушка искалечила жизни всем близким - мужу, сестре, племяннику, детям, старшей внучке - моей двоюродной сестре - и ее сыну. Меня это задело по касательной, тем более, что бабушкину нелюбовь я прочувствовала очень рано, классе во втором, и держалась от нее как можно дальше. А отцу досталось крепко... И самое страшное, что дало ему такое воспитание - он не умел принимать любовь и боялся близости, потому что в этом таилась опасность как в его матери. Потому что любящий - жесток.

Отсюда и все его проблемы с мамой и со мной, его постоянная дистанция, холодность... его жестокость, по крайней мере, ко мне. То, что мне было необходимее всего - тепло и близость - для него были совершенно невозможны и непереносимы. И я только недавно поняла - почему.

А сейчас, на краю, бояться бессмысленно... Ничего хуже и страшнее произойти уже не может. И броня для отгораживания от мира и людей стала бессмысленной и рассыпалась, превратившись в горку пепла. А умирающий старик превратился обратно в смешного довоенного мальчишку с артемовского балкона без перил и больше не боится того, что его любят. И больше не пытается воевать со мной, потому что больше не видит во мне свою мать...