А хотите еще расскажу про шутки Дорогого Мироздания?
Дело Литвиненко, наверное, все так или иначе помнят. Так вот, один из двух убивцев - мой одноклассник. Когда по возвращении в Россию у них развилась лучевая болезнь, то лечили их в больнице, принадлежащей тому институту, где я работала по распределению после университета, и где прошла вся моя жизнь вплоть до брака с нынешним мужем. Кстати, это та же клиника, что у Алексиевич описана, там чернобыльские пожарные умирали.
А один из авторов протокола, по которому красавцев лечили, как раз тот самый обормот, из-за которого у меня в 88-м травма и случилась. Это я только что совершенно случайно узнала. И еще впервые задумалась о том, что в той истории было от его дурацкого характера, а что от ПТСРа. Потому что наш роман разворачивался с октября 87-го по декабрь 88-го. А лето 86-го Тот Самый мальчик провел в Чернобыле в качестве молодого врача. Их тгда всех прямо с работы без вещей, денег и документов погрузили в автобус и отправили в аэропорт. А когда через несколько недель закончилась их смена, они узнали, что счетчики были скручены. и что они получили намного большую дозу. Так что к лету 88-го из институтских ликвидаторов пили все, и с нервной системой тоже было плохо у всех поголовно.
Как-то мне раньше в голову не приходило, что такой буйный секс с тремя женщинами параллельно мог ведь не только б...ством характера объясняться, но и витальностью, ощущением того, что "я еще жив после того, как видел столько смертей". Кривая витальность, конечно, но уж какая есть. Все лучше, чем в петлю лезть, как еще один наш сотрудник в 27 лет... после того, как его девочка бросила.
Ну и в связи с одноклассником-убивцем заодно расскажу, как затейливо в школьном возрасте иногда проявляется архетип Шута.
У нас была великолепная театральная студия, кстати, существующая до сих пор. А наш тогдашний руководитель и учитель литературы сейчас стал, помимо всего прочего, известным драматургом. Когда мы учились в девятом классе, наш руководитель решил поставить большой спектакль по Блоку, одной из частей которого должна была стать поэма "Двенадцать". И Д. там должен был изображать бывшего белого офицера. А офицеру, естественно, нужна форма. Не знаю, каким правдами-неправдами Д. уломал отца - полковника Генерального штаба - но тот дал ему полную форму, только без оружия, и разрешил ей пользоваться и на репетициях, и на спектакле.
И вот настал день ответственной репетиции. Первым уроком в расписании стояло НВП - начальная военная подготовка. Вел ее очень старый подслеповатый дедушка, лично видевший живым наркома Фрунзе. Минут через пять после начала урока распахиватеся дверь в класс, и на пороге возникает фигура в полной полковничьей форме. Дедушка, естественно, класс поднял и начал в уставном порядке сдавать рапорт, а потом понял, что это Д.... Разгневанный учитель отправил обормота раздеваться, а сам поставил ему двойки в каждую клетку журнала до конца учебного года.
Потом была репетиция, и, несмотря на все просьбы Д.этого не делать, девочки наши ему спороли с шинели погоны и оторвали от фуражки кокарду, а то недостоверно будет... А потом был спектакль.
На следующий день после премьеры Д. в школу не пришел. А когда наконец появился, то предпочитал на уроках по возможности быть выгнанным за дверь, потому что сидеть ему было весьма затруднительно. Но о том, до каких черно-фиолетовых синяков его отлупил отец, узнавший о порче формы, Д. всегда рассказывал с хохотом, потому что за возможность разыграть нашего НВПуха он был готов заплатить еще и не такую цену.
А дедушка потом всю эту историю переживал. Очень. И оценки Д. в итоге исправил.